Ему знаком этот голос сердце

Как распознать начало любви

ему знаком этот голос сердце

Маша благодарно сжала мне руку и, обратившись к присутствующим, громко сказала: Коллеги, познакомьтесь кто еще не знаком. Это Ольга и ее. Сериал Голос сердца: фото, видео, описание серий - Вокруг ТВ. Рафаэл в знак любви к своей жене выводит потрясающую белую розу и называет Гуту соглашается, но во время ограбления Рафаэл пытается помешать ему. на небо, слышит этот зов и возрождается в теле только что родившейся в . Книга, для которой я пишу это предисловие, выношена в сердце, написана от Этот голос крови говорит в нем потом всю жизнь, связывает его с .. и считает эту черту знаком окончательного разрыва: по ту сторону черты – он в.

Как тягостно, подчас мучительно трудно бывает установить и признать свою вину. Душа начинает беспокойно метаться, а потом просто ожесточается и не желает видеть правду. Виноваты все окружающие, в конечном счете — весь мир, но только не я: Кто же требует от меня доказательств?

Кто заподозревает меня, если не я сам? Но это свидетельствует лишь о том, что в глубине души я все-таки считаю себя виноватым; что есть некий тихий голос, который тайно твердит мне об этом и не оставляет меня в покое… И вдруг, под влиянием этих неожиданных соображений, мое бегство от собственной вины прекращается… Конец малодушной тревоге.

Я готов примириться с мыслью о своей виновности, исследовать, в чем именно я виноват, и признать свою вину. Ведь эта трусость многих уже запутала в тяжелые внутренние противоречия, в раздор с самим собою, в раздвоение личности, а иных доводила и до галлюцинаций. Но я готов… Пусть говорит мой обвинитель. Да, нужно мужество, чтобы спокойно исследовать свою вину и не искать спасения от нее в бегстве. И еще нужно смирение.

Зачем рассматривать все свои поступки с их наилучшей, наиблагороднейшей стороны? Что за наивность… Откуда эта потребность изображать себя — перед собой и перед другими — всепредвидящим и неошибающимся праведником? Кто из нас свободен от небезупречных желаний и побуждений? Кто из нас прав от рождения и свят от утробы матери?. Нет, мне надо еще научиться тому, что есть вина, и как ее распознавать и нести в жизни. Как же научиться этому? Мы соучаствуем в вине всего мира — непосредственно, и через посредство других, обиженных или зараженных нами, и через посредство третьих, неизвестных нам, но воспринявших наше дурное влияние.

Ибо все человечество живет как бы в едином сплошном духовном эфире, который всех нас включает в себя и связует нас друг с другом.

Каждая лукавая мысль, каждое ненавистное чувство, каждое злое желание — незримо отравляют этот духовный воздух мира и передаются через него дальше и. И каждая искра чистой любви, каждое благое движение воли, каждая одинокая и бессловесная молитва, каждый сердечный и совестный помысл — излучается в эту общую жизненную среду и несет с собою свет, теплоту и очищение.

Бессознательно и полусознательно читаем мы друг у друга в глазах и в чертах лица, слышим звук и вибрацию голоса, видим в жестах, в походке и в почерке многое сокровенное, несовершённое, несказанное и, восприняв, берем с собою и передаем другим.

Кащей бессмертный недаром обдумывает свои коварные замыслы. Баба Яга не напрасно развозит в ступе свою злобу. Сатанисты не бесцельно и не бесследно предаются своим медитациям [9].

Но и одинокая молитва Симеона Столпника [10] светит миру благодатно и действенно. А неведомые праведники, коими держатся города и царства [11]образуют истинную, реальную основу человеческой жизни.

Есть лишь такие, которые знают о своей виновности и умеют нести свою и общемировую вину, и такие, которые в слепоте своей не знают об этом и стараются вообразить себе и изобразить другим свою мнимую невинность. Первые имеют достаточно мужества и смирения, чтобы не закрывать себе глаза на свою вину. Они знают истинное положение в мире, знают об общей связанности всех людей и стараются очищать и обезвреживать посылаемые ими духовные лучи. Они стараются не отравлять, не заражать духовный воздух мира, наоборот — давать ему свет и тепло.

Они помнят о своей виновности и ищут верного познания ее, чтобы гасить ее дурное воздействие и не увеличивать ее тяжесть. Они думают о ней спокойно и достойно, не впадая в аффектацию преувеличения и не погрязая в мелочах.

Их самопознание служит миру и всегда готово служить. Это — носители мировой вины, очищающие мир и укрепляющие его духовную ткань.

Поющее сердце. Книга тихих созерцаний

Они воображают, что отвечают лишь за то, что они обдуманно и намеренно осуществили во внешней жизни и не знают ничего о едином мировом эфире и об общей мировой вине, в которой все нити сплелись в нерасплетаемое единство. Они ищут покоя в своей мнимой невинности, которая им, как и всем остальным людям, раз навсегда недоступна. Как умно и последовательно они размышляют, как изумительна их сила суждения, когда они обличают своих ближних, показывают их ошибки, обвиняют их, пригвождают их к позорному столбу… И все потому, что им чудится, будто они тем самым оправдывают.

Но как только дело коснется их самих, так они тотчас становятся близоруки, подслеповаты, наивны и глупы. Но именно вследствие этого лучи, посылаемые ими в мир, остаются без контроля и очищения, и мировой воздух, уже отравленный и больной, впитывает в себя снова и снова источаемые ими яды пошлости, ненависти и злобы… Если я увидел и понял все это, то я стою на верном пути. Каждый из нас должен прежде всего подмести и убрать свое собственное жилище. С этого начинаю и. Итак, я не ищу спасения в бегстве.

Я принимаю свою вину и несу ее отныне — спокойно, честно и мужественно. Наверное, будут и тяжелые, болезненные часы; но эта боль — очистительная и полезная. Я буду искать и находить свою вину не только в том, что я совершил внешне, в словах и поступках, но и дальше, глубже, интимнее, в моих с виду не выразившихся, а, может быть, и неизреченных состояниях души, там, где начинается мое полнейшее одиночество и куда не проникает мое самопознание.

Если я однажды понял мою вину, то мое сожаление о ней должно стать истинным страданием, вплоть до раскаяния и до готовности искупить ее; и главное, — вплоть до решения впредь стать иным и поступать. Так вырастает во мне настоящее чувство ответственности; которое будет отныне стоять как бы на страже каждого нового поступка. Исследуя мою личную вину, я нахожу и распутываю сто других различных нитей, сцеплений и отношений к другим людям.

Это научает меня верно измерять мою виновность и не падать под ее реальным бременем. Суровая, но драгоценная школа. Каждый шаг становится для меня ступенью, ведущей к укреплению духа и верного характера. Не впадая в замешательство и не отчаиваясь, я вижу всю мою жизнь, как длинную цепь виновных состояний и деяний — и почерпаю отсюда все больше мужества и смирения.

И по мере того, как я достигаю этого, я получаю право исследовать вопрос о чужой вине; не для того, чтобы изобличать других и предавать их осуждению — потребность в этом все более исчезает во мне — но для того, чтобы вчувствоваться в их жизненные положения и в их душевные состояния так, как если бы я каждый раз оказывался на месте виновного человека и как если бы еговина была моею. Это значительно увеличивает и углубляет мой опыт виновности, и я постепенно научаюсь нести не только свою вину, но и чужую: О ДРУЖБЕ У каждого из нас бывают в жизни такие времена, когда естественная, от природы данная нам одинокость вдруг начинает казаться нам тягостною и горькою: Почему единство идеи, взаимное доверие и совместная любовь не связали меня ни с кем в живое единство духа, силы и помощи?.

Тогда в душе просыпается желание узнать, как же слагается жизнь у других людей: Как же жили люди раньше, до нас? И не утрачено ли начало дружбы именно в наши дни? Иногда кажется, что именно современный человек решительно не создан для дружбы и не способен к ней… И в конце концов неизбежно приходишь к основному вопросу: Люди сталкиваются друг с другом в жизни и отскакивают друг от друга, подобно деревянным шарам.

Истинная дружба… Если бы только знать, как она завязывается и возникает… Если бы только люди умели дорожить ею и крепить ее… На свете есть только одна-единственная сила, способная преодолеть одиночество человека; эта сила есть любовь.

На свете есть только одна возможность выйти из жизненной пыли и противостать ее вихрю; это естьдуховная жизнь.

  • Как распознать начало любви
  • Сериал Голос сердца
  • Голос сердца

И вот, истинная дружба есть духовная любовь, соединяющая людей. А духовная любовь есть сущее пламя Божие. Кто не знает Божьего пламени и никогда не испытал его, тот не поймет истинной дружбы и не сумеет осуществить ее, но он не поймет также ни верности, ни истинной жертвенности. Вот почему к истинной дружбе способны только люди духа. Нет истинной дружбы без любви, потому что именно любовь связывает людей. А истинная дружба есть свободная связь: Самая крепкая связь на земле есть свободная связь, если она слагается в Боге, соединяет людей через Бога и закрепляется перед лицом Божиим.

Вот почему в основе каждого настоящего брака и каждой здоровой семьи лежит свободная, духовная дружба. Истинная дружба, как и истинный брак, заключается в небесах и не расторгается на земле. Если мы видим где-нибудь на земле истинную верность и истинную жертвенность, то мы можем с уверенностью принять, что они возникли из настоящей духовной близости. Дружба свойственна только людям духа: Люди без сердца и без духа неспособны к дружбе: Истинное единение людей возможно только в Божием луче, в духе и любви.

Настоящий человек носит в своем сердце некий скрытый жар, так, как если бы в нем жил таинственно раскаленный уголь. Бывает так, что лишь совсем немногие знают об этом угле и что пламя его редко обнаруживается в повседневной жизни. Но свет его светит и в замкнутом пространстве, и искры его проникают во всеобщий эфир жизни. И вот, истинная дружба возникает из этих искр. Кто однажды видел пылинку радия, тот никогда не забудет этого чуда Божия.

В малом замкнутом пространстве, в темноте, за стеклом лупы, видно крошечное тело, из которого непрерывно вылетают во все стороны подвижные искорки и быстро исчезают в темноте. Легким поворотом винта можно слегка ослабить зажим пинцета, держащего эту пылинку, — и тогда искры начинают вылетать щедро и радостно; зажим усиливается — и искры летят скудно и осторожно. И из этих искр возникает истинная дружба. Их личный дух подобен пылинке радия, излучающей свои искры в мировое пространство.

И в каждой такой искре сверкает их любовь и светит сила любимого ими божественного содержания. И каждая такая искра ищет приятия, признания и ответа, ибо человеческая любовь всегда требует понимания и взаимности. Но излетевшая искра духа может быть воспринята и постигнута только духовно живым и искрящимся духом, только таким сердцем, которое само любит и излучает.

Холодный мрак поглощает все бесследно. Мертвая пустота не может дать ответа. Огонь стремится к огню и свет тянется к свету. Истинная дружба начинается там, где излетевшая искра духа касается чужой огненной купины и воспринимается ею. За восприятием следует ответная искра, которая воспринимается первопославшим и вызывает в нем ответ на ответ. Тогда начинается световой обмен. Искры отнюдь не исчезают в окружающем мраке. Каждая достигает цели и зажигает. Вспыхивают целые снопы света, пламя разгорается, пожар растет.

Свободные дары, творческое восприятие, светлая благодарность… И ни тени зависти. Дух наслаждается своей беззаветной откровенностью. Он знает, что его встретит духовное созерцание и вчувствующееся постижение. Сердце чутко вслушивается и радостно предвосхищает дальнейшее. И пламя Божие справляет на земле свой праздник… Да, человеческая душа одинока на земле и часто страдает от.

Она может почувствовать себя покинутой и заброшенной. Но дух человека не мирится с одиночеством. Где-то, неизвестно где, когда-то, неизвестно когда, в великом лоне Божиих замыслов и творческих идей, он видел некое видение: Этим он исполняет завет своего Творца и участвует в совершении Его обетования; этим он участвует в обновлении и преображении Божиего мира.

Но именно они должны узнать и почувствовать, что они призваны к ней и что она для них достижима. Ибо самый слабый луч благожелательства, сострадания, бережного и чуткого отношения человека к человеку; — и малейшая искра духовного обмена, в живой беседе, в искусстве, в совместном исследовании или созерцании; — и всякая попытка совместно помолиться единому Божеству единым воздыханием, — содержит уже начаток, зерно истинной дружбы.

Лестница начинается уже с первой ступени; и пение начинает свою мелодию уже с первого звука… И как грустно, если жизнь пресекается уже в своем зерне, если лестница обламывается на первой ступени, если песнь обрывается на первом звуке!.

Поэтому каждый из нас должен всю жизнь искать истинной дружбы, духовно строить ее и любовно беречь. Тогда он узнает, в чем состоит блаженство истинной верности и легкая естественность настоящей жертвы. Но его надо создать и уловить, чтобы насладиться как следует; иначе все исчезнет безвозвратно… О, легкий символ земной жизни и человеческого счастья!.

Легкими стопами, тихими движениями, сдерживая дыхание надо приступать к этому делу: Главное — не волноваться и не раздражаться. Все забыть; погасить все мысли и заботы. Отпустить все напряженные мускулы. И предаться легкому, душевному равновесию; ведь это игра… И захотеть играющей красоты, заранее примирившись с тем, что она будет мгновенная и быстро исчезнет… Теперь можно бережно извлечь соломинку, отнюдь не стряхивая ее и доверяя ей, как верному помощнику; затем набрать побольше воздуху, полную грудь… и тихо-тихо, чуть заметным, скупым дуновением дать легчайший толчок рождению красоты… Вот он появился, желанный шарик, стал наполняться и расти… Не прерывать дыхания!

Ласково беречь рожденное создание. Чутким выдохом растить его объем. Пусть покачивается чуть заметным ритмом на конце соломинки, пусть наполняется и растет… Вот так! Веселые цвета; все богаче и разнообразнее оттенки красок. И внутри играющее круговое движение. Шар все растет; все быстрее внутреннее кружение; все сильнее размах качания.

Целый мир красоты, законченный и прозрачный… А теперь создание завершилось. Оно желает отделиться, стать самостоятельным и начать радостный и дерзновенный полет через пространства… Надо остановить дыхание и отвести соломинку от губ. Окрестный воздух должен замереть! Ни резких жестов, ни вздоха, ни слова! Бережным движением надо скользнуть соломинкой в сторону и отпустить воздушный шар на волю… О, дерзновенно-легкий полет навстречу судьбе… О, миг беззаботного веселья… И вдруг — все погибло!

И веселое создание разлетелось брызгами во все стороны… Ничего! Они смывают душевные огорчения, они несут нам легкое дыхание жизни даже и тогда, когда учат нас бережно выпускать воздух и дают нам немножко счастья… И мы можем быть уверены: И недаром дыхание игры живет в искусстве, во всяком искусстве, даже в самом серьезном и трудном… Не отнимайте у взрослого человека игру: В игре он отдыхает, делается радостнее, ласковее, добрее, становится как дитя.

ему знаком этот голос сердце

А свободная, невинная целесообразность, — бескорыстная и самозабвенная, — может исцелить его душу. Но мгновение красоты посещает нас редко и гостит коротко. Оно исчезает так же легко, как мыльный шарик. Надо ловить его и предаваться ему, чтобы насладиться. Обычно оно не повинуется человеческому произволению; и насильственно вызвать его.

Легкою поступью приходит к нам красота, часто неожиданно, ненароком, по собственному почину. Придет, осчастливит и исчезнет, повинуясь своим таинственным законам. И к законам этим надо прислушиваться, к ним можно приспособиться, в их живой поток надо войти, повинуясь им, но не требуя от них повиновения… Вот почему нам надо научиться внимать: И потому всякий, кто хочет живой природы, легкого искусства, радостной игры, должен освободить себя внутренне, погасить в себе всякое напряжение, отдаться им с детскою непосредственностью и блюсти легкое душевное равновесие, наслаждаясь красотою и радостью живого предмета.

Наши преднамеренные, произвольные хотения имеют строгий предел. Они должны смолкнуть и отступить. Мы не выше ее; она мудрее. Она сильнее нас, ибо мы сами — природа и она владеет нами. Ее нельзя предписывать; ее живой поток не следует прерывать; и тот, кто дует против ветра или в перебой его полету, не будет иметь успеха. Порыв не терпит перерыва; а прерванный порыв — уже не порыв, а бессилие. Этой цели мы и должны отдаться, чем наивнее, чем непосредственнее, чем цельнее, тем.

А когда он настанет, этот радостный миг жизни, надо его беречь, ограждать, любить; — все забыть и жить им одним, как замкнутым, кратковременным, но прелестным мирозданьицем… Тогда нам остается только — благодарно наслаждаться и в наслаждении красотою находить исцеление.

Я не знал, за что, и не мог бы тогда рассказать, чем они меня пленяют. Но я мог любоваться ими без конца. Они казались мне живыми существами, которые сами плывут в блаженную даль и меня зовут с собою: Какие-то желанные сны просыпались в душе, какие-то чудесные сказки завязывались в этих облаках. О, любимые друзья моих детских мечтаний, кроткие, ласковые, озаренные… Мы ничего не требовали друг от друга, мы ничего не обещали друг другу; они только плыли надо мною, а я наслаждался ими и забывал мои детские огорчения… Я уже давно вырос, но ребенок живет во мне по-прежнему и радуется на своих старых и всегда юных друзей.

А говорят, будто на свете нет вечной привязанности… Как только жизнь становится мне в тягость, как только земные обстояния кажутся мне непосильными, — я обращаюсь к облакам, я ухожу в их созерцание и утешаюсь. Совсем незаметно и неожиданно оказываешься в другом мире, живущем по иным законам и радостно принимающем тебя в свой состав.

Какая дивная вознесенность надо всем и как она легка; она дается им сама собою, без малейшего труда: И потому они сами так легки, так скромны, так свободны от всяких притязаний; они, наверное, не знают ничего о своей величавости и вознесенности. Или, может быть, они все же смутно ощущают ту могучую, неизмеримую, божественную высоту, которая простирается над ними?.

И потом — эта тишина, это спокойствие, эта дивная беззвучность! Она изливается от них и воспринимается нами, как облегчение, как отпущение и освобождение. И в глубине души родится Лермонтовская мечта [13]стать как они: Как быстро они возникают! Как покорно они сливаются, растекаются и тают; как охотно они исчезают совсем, приемля свою судьбу и поддаваясь легчайшему ветерку.

И все-таки чудится иногда, что они уверенно и настойчиво плывут к своей цели, как если бы они точно знали, куда спешат. И вечно меняется их образ, их очертание, их строение.

Каждый миг обновляет их; каждый час делает их неузнаваемыми; каждый день несет нам небывалое и неповторимое. Неисчерпаемое богатство воздушных форм; непредвиденные сочетания бытия и небытия, пустоты и полноты; нежданные, неописуемые оттенки света и тени, тусклой серости и ликующих красок. То простота млечного покрова; то прозрачность тончайшей сети; то сложнейшее нагромождение тяжелых масс. И подчас их облик так странно напоминает наши земные формы.

Не горы ли вознеслись там, вдали, закрывая горизонт? А здесь — не развалины ли небесного замка? Как таинствен этот вход в огромную пещеру!. Проползают и исчезают драконы. Слагаются и уносятся крылья ангелов. Вихрями вьются легкие кудри. Встают грозные, играющие видения. И все исчезает, и вот — на голубом небе ни облачка.

Сколько чудесных поэм, сколько блаженных возможностей, сколько мгновенных поэм, вызываемых к жизни и отзываемых неведомым поэтом мироздания. И все — всегда — прекрасно; прекрасно и значительно; даже и тогда, когда все сольется в серую, сумрачную, безнадежную пелену. Божия беседа и Божие утешение. Этот дар дается нам для того, чтобы нам было куда спастись из этого перенапряженного, замученного мира, с его злобою и тяготою, с его чрезмерными требованиями.

Здесь нам открывается дверь в царство легкой безответственности и прекрасного безразличия. Тут от нас никто ничего не требует, никто ничем не грозит и ни к чему не принуждает. Нам не нужно желать, добиваться, судить, отвергать, сосредоточиваться и помнить.

Здесь не надо бороться и негодовать. Пусть задремлет утомленная воля, пусть исчезнут напряженные помыслы, пусть успокоится огорченное или раненое сердце. Человек предается легкому и свободному взиранию; ему дается счастье чистого и бескорыстного созерцания; он вступает в некий божий театр, древний как мир и благостный как его Творец. Облака дают нам самозабвение, уводят нас от дневной заботы, смягчают и утоляют наш гнев, разрешают все судороги души, угашают ее жадность, рассеивают ее сумраки и смягчают ее упрямство, — столь бесстрастно и свободно их течение, столь кротко и благодушно их легкое естество.

Успокаивается ожесточенная воля, — и сладостно становится человеку ничего не желать и иметь право на безволие. Отдыхает утомленная мысль, — и упоителен оказывается покой бездумия, рассредоточенного и наивного неразумения. Изболевшееся сердце перестает любить или не любить, звать или возмущаться, — целебно льется в него бесстрастие тишины, смирения и благодарности.

И вся душа очищается, созерцая этот символ земной отрешенности и небесной благости, — все покрывающей и прощающей щедрости. Если бы мы чаще и дольше созерцали облака, то мы, наверное, сами стали бы. Ведь это живые сказки, сказки о том, как сбываются несбыточные желания… Или, может быть, это верные тени высших, небесных сил? Может быть, это дым кадильный, клубами овевающий незримый алтарь Божий?

Почему сердце мое трепещет от предчувствия, когда заходящее солнце освещает это мощное, грозное облако, как бы благословляя его и даруя ему невиданную красоту? Почему я чувствую иногда, что по этим облакам, во всей силе и славе их, мог бы шествовать сам Господь Вседержитель?

Может быть, это просыпается во мне довременная память о том, что совершалось в древлем бытии вещей? Или, может быть, я сам некогда был облаком и ныне радостно узнаю моих древних братьев? Кто созерцает облака и живет в них сердцем, тот видит сны наяву, сны о возможном и приближающемся совершенстве… Может быть, это снятся нам дивные помыслы Божий, легким дуновением покинувшие лоно Его?.

Мне так хотелось оловянных солдатиков, они даже по ночам мне снились… И вдруг — альбом. Какая скучища… Но дедушка взял мою сафьянную тетрадь и написал на первой странице: Но пришлось помириться… Я тогда и не заметил, как глубоко меня задел этот постылый жизненный совет, данный мне дедом.

Сначала я и слышать о нем не хотел: Но позднее… И потом еще много спустя… У меня было так много лишений в жизни… И всегда, когда мне чего-нибудь остро недоставало или когда приходилось терять что-нибудь любимое, я думал о сафьянной тетради и об изречении деда.

Жизнь есть борьба, в которой мы должны побеждать; а победителем становится тот, кто осуществляет благое и справедливое. Конечно, тут являются искушения и опасности; и каждая опасность есть в сущности угроза. Если рассмотреть все эти угрозы, то все они приблизительно одинаковы: Нельзя примириться с утратой истинного достоинства и уважения к себе, но нельзя принимать к сердцу отсутствие успеха у других, а также поношение и клевету.

И вот, если я буду бояться таких и им подобных лишений, то мне придется отказаться от главного, предметного успеха в жизни и от победы в жизненной борьбе. А если я хочу предметной победы, то я должен пренебречь лишениями и презирать угрозы. Все, что мне грозит, и притом часто только грозит и даже не осуществляется, есть своего рода лишение, — лишение в области еды, питья, одежды, тепла, удобства, имущества, здоровья и. Ему предстоит жизненный провал… Всю жизнь нам грозят лишения.

Но именно в этом и состоит школа жизни: То, чего требует от нас эта школа, есть духовное преодоление угроз и лишений. Способность легко переносить заботы и легко обходиться без того, чего не хватает, входит в искусство жизни. Никакие убытки, потери, лишения не должны выводить нас из душевного равновесия. Но все несущественное, повседневное, все мелочи жизни — не должны нас ослеплять, связывать, обессиливать и порабощать… Искусство сносить лишения требует от человека двух условий. Во-первых, у него должна быть в жизни некая высшая, все определяющая ценность, которую он действительно больше всего любит и которая на самом деле заслуживает этой любви.

Кто постоянно думает о недостающем, тот будет всегда голоден, завистлив, заряжен ненавистью. Такому человеку довольно простого цветка, чтобы коснуться божественного миротворения и изумленно преклониться перед ним; ему, как Спинозе, достаточно наблюдения за простым паукомчтобы постигнуть строи природы в его закономерности; ему нужен простой луч солнца, как Диогену [15]чтобы испытать очевидность и углубиться в ее переживание.

Поющее сердце. Книга тихих созерцаний — Иван Ильин

Когда-то ученики спросили у Антония Великогокак это он видит Господа Бога? Он ответил им приблизительно так: И в этой глубине есть потаенная дверь к мудрости и блаженству. Лишения выковывают характер, по-суворовски воспитывают человека к победе, учат его самоуглублению и обещают ему открыть доступ к мудрости. И я не ропщу на лишения и утраты, постигшие меня в жизни: Вся жизнь наполняется страхом и опасениями… Все время наблюдаешь за собой, живешь с оглядкой, становишься сам себе тюремным наблюдателем… Радость жизни исчезает.

Душой овладевает мнительность, ипохондрия. Не жизнь, а прозябание.

ему знаком этот голос сердце

Кому и зачем нужна такая жизнь? Ах, как я тогда терзался!. Милый мой дед… Он давно уже скончался… Но я сохранил его ответное письмо. Оно настолько значительно и глубокомысленно, что его следовало бы непременно напечатать. У моего деда философия вырастала из сердца, питалась созерцанием и сливалась с жизнью; но больших философских трудов после него не осталось. Вот его письмо от слова до слова. Ведь я по письму твоему слышу, как ты тоскуешь. Пожалуйста, успокойся и не мешай своему Врачу.

Да нет, не санаторному, Бог с ним; он все равно будет делать свое. Я разумею твоего собственного, внутреннего Врача, с которым ты не в ладах. А ты о нем ничего и не знаешь? Тогда я должен рассказать тебе про. Но ты изволь спокойно лечь, поудобнее. Вот так, на спину… Удобно? Ну и не напрягайся, не делай угрюмого лица! Если будешь предаваться мрачным мыслям, то ничего не услышишь и не поймешь из моего рассказа.

Пожалуйста, не хмурь бровей. Дыши спокойно и глубоко, будто заснуть хочешь. Ну вот, а теперь слушай меня сердцем и внутренне проверяй каждое мое слово. У всякого из нас есть свой собственный, внутренний Врач. Его нельзя ни видеть, ни слышать. Он ведет скрытую, таинственную жизнь и не отвечает на прямые вопросы. Изредка мы его видим во сне, но обыкновенно не знаем, что это. Тогда нам снится какой-то симпатичный, дружелюбный человек, к которому мы питаем полное доверие; он очень благожелателен, сопровождает нас, молча помогает нам в делах и устраняет всякие неприятности; обычно мы не видим даже его облика, он живет как будто в тени; мы чувствуем только доброе и заботливое существо, и просыпаемся с чувством благодарности, ободренные и обласканные… Это и есть наш внутренний Врач, который нам дан на всю жизнь и с которым мы должны жить в ладах… Ты, конечно, спросишь, как до него добираться?

А видишь ли, у нас есть особый дар внутреннего созерцательного внимания и нам надо упражнять. Надо прислушиваться к жизни нашего собственного инстинкта, той великой и умной подземной силы, без которой наша жизнь была бы совсем невозможной. Он печется о нас, ведет нас и охраняет, присутствует во всех органах нашего естества. Ты видал, вероятно, людей, которых никак не добудишься?

Ты порезал палец, и уже все сделано для того, чтобы ты не истек кровью; и пока ранка не заживет, она будет изнутри залечиваться твоим заботливым Врачом. Что бы ты ни предпринял, он все время заботится о. Ты сегодня много поработал и хотел бы просидеть над книгами еще всю ночь; он считает это вредным и заявляет об этом в форме усталости и сонливости. Он понятия не имел, что это за женщина, лишь ощущал неуловимое женское присутствие. Сделав глубокий вдох, он почувствовал запах духов, отнюдь не дешевых.

Пожалуй, пятью фунтами тут не отделаться — придется раскошелиться на драгоценности. Что-то не слишком острое воткнулось ему в бок. Похоже, ему знаком этот голос.

Голос сердца — Википедия

Одной рукой по-прежнему прикрывая глаза, другой он пошарил вокруг себя и нащупал то, что ему показалось юбкой, сшитой из плотного шелка. Рука его заскользила вниз, и вот уже пальцы сомкнулись вокруг обтянутой чулком женской лодыжки.

Виновато вздохнув, он нежно провел большим пальцем вверх и вниз по изящной ножке. Уши его заложило от возмущенного окрика. Обладательница тонкой лодыжки чем-то больно шлепнула его по голове, которая и без того раскалывалась от боли.

Мгновенно забыв о боли в голове и рези в глазах, Гриффин подскочил, ударившись головой о низкий потолок. Подтвердились его самые худшие подозрения: И сидевшая напротив женщина ему очень даже знакома — знакомее некуда, как и двойная нить рубинов на ее шее, как и элегантная прическа из серебристых волос.

Грифф и женщина в ужасе уставились друг на друга. Она еще раз ударила его по голове сложенным зонтиком. Несмотря на то что в карете было, пожалуй, даже слишком жарко, Гриффин зябко поежился.

Желание поскорее принять ванну стало еще острее. Выглянув в окно, он не увидел ничего, кроме бесконечных зеленых холмов, по которым пробегали тени от облаков, и, судя по этим теням, время близилось к полудню.

И что все это значит? Воспоминания о вчерашнем вечере оставались отрывочными и смутными. Положа руку на сердце, подобные ощущения при пробуждении не были для него внове, но все же с тех пор, как подобное случилось с ним в последний раз, немало воды утекло. Он думал, что пьяные загулы остались для него в прошлом. Так что же все-таки с ним вчера стряслось? За ужином Гриффин выпил немного вина — не больше, чем обычно выпивал за ужином, но когда принесли рыбу, ему показалось, что посуда на столе поплыла куда-то.

И затем наступил провал в памяти. Проклятье, ему подсыпали что-то в вино! Голова его мгновенно прояснилась. Те, у кого он оказался в плену, наверняка вооружены, тогда как при нем не было ни ружья, ни ножа — одни лишь кулаки.

Принимая в расчет отличную реакцию и стремительно проясняющееся сознание, он оценивал свои шансы выйти из переделки живым пятьдесят на пятьдесят.